на главную страницу   Видео и книги снаряжение ссылки форум карта сайта e-mail Ручные и ружейные гранаты Презентация и продажа книг
основные идеи
аналитический раздел
актуальный материал
технологии обучения
история
личности
художественный раздел
Учебные заведения и ВПК

 

Охотники за "языком"

 

Э. Хаританович


Публикуется по изданию:
Издательство ЦК ВЛКСМ "Молодая гвардия" 1942 г.

Мы прибыли в расположение части гвардии полковника Журбенко к исходу дня. Над степью туманной мглой висел теплый летний дождь.
Полковника мы застали в землянке. Узнав о целя нашего приезда, он сказал:
- Ну что ж! Попробуйте описать, как это происходит. У вас найдутся такие охотники. Только не очень увлекайтесь всякими художествами. Поиск - это такое дело, что прикрас никаких не нужно. Я вас направлю к лейтенанту взвода разведчиков Мещерякову. Его взвод один из самых искусных по добыче вражьих "языков". А сейчас прошу меня извинить - некогда.
Адъютант полковника, молодой светловолосый лейтенант, указывал дорогу. Взвод Мещерякова размещался на окраине села. По пути разговорились, и адъютант начал нас вводить, так сказать, в курс темы.
- О поиске, об охоте за "языком", у нас обычно пишут мало, вскользь. А между тем это важнейшая работа. Трудная, но увлекательная, - говорил адъютант. - Изучать врага, разгадывать его силы и намерения мы должны непрестанно. Наша разведка имеет в своем арсенале много разнообразных средств: личное наблюдение, воздушная разведка, сведения, доставляемые партизанами, опросы перебежчиков и многое другое. По .всем этим "лоскуткам" командование создает общую картину. Противник предстает как облупленный. И часто захват важного пленного, много знающего, как мы говорим, "длинного языка", играет первейшую роль. Сведения, которые можно выудить у такого пленного, позволяют многое проверить, уточнить, навести на эту картину последние штрихи. И картина делается выпуклой, рельефной.
Пройдя улицу, мы свернули в боковой проход и пошли между огородами. Адъютант продолжал говорить:
- Известно, конечно, что разведчик - это один из самых смелых и решительных бойцов. Он должен быть ловким, находчивым, упорным. Но охотник за "языком" проявляет все эти качества в особо сильной степени. Шутка ли сказать - ему надо подобраться незаметно к противнику, выбрать "дичь" покрупнее, неожиданным налетом захватить врага врасплох,, одолеть его и увести с собой. И все это надо сделать по возможности без шума, скрытно.
Это ведь только говорится так просто: захватил и привел пленного. А на самом деле...
Адъютант остановился и указал рукой в сторону небольшого пруда.
- Вон там, в мазанке на противоположном берегу, и живет наш лейтенант Мещеряков. Человек в высшей степени интересный. Опытный разведчик. На его личном счету значатся уже семнадцать приведенных пленных. Не раз его "языки" помогали нам найти слабое место у противника и выиграть бой. Мещеряков, конечно, не один. У него целый взвод, все молодцы, как на подбор. Мещеряков занимается с ними каждый день, учит разным уловкам, передает свой опыт. Среди них есть большие мастера своего дела. Вот вы познакомитесь с двумя односельчанами-уральцами - Говоровым и Самохиным. До войны они были охотниками. И теперь тоже охотники. Только за другой дичью. Учить их многому не надо, они уже давно приобрели навыки, необходимые для улова "языка". Потому что и здесь и там существо одно: засада, скрадывание, следопытство, бесшумный подход и быстрота в решительную минуту.
Мы подошли уже к самой мазанке. Прежде чем войти в нее, адъютант сказал нам:
- Мещеряков может многое вам рассказать. Постарайтесь расшевелить его. Обязательно попросите его дневник...
Мещеряков оказался молодым коренастым человеком с зоркими серыми глазами. Был, он гладко выбрит. Лицо простое, обычное, с тяжеловатым носом, скулы широкие, туго обтянутые загорелой кожей. Видно, знойные летние ветры, осенние дожди, зимняя пурга выдубили ее, покрыв плотным коричневым налетом.
- Прошу к этому столу, - сказал Мещеряков.
Вначале он как-то скупо, неохотно отвечал на наши вопросы. Но когда заметил, что мы действительно всерьез интересуемся, как происходит поиск, "технологией" этого дела, Мещеряков стал разговорчивее. Вспоминая о боевых делах взвода, он увлекся. В его серых глазах начали чаще вспыхивать задорные, веселые искринки. Словом, мы его постепенно расшевелили.
И в тот вечер он рассказал нам несколько эпизодов из своей практики.

НА ЛЕСНОЙ ТРОПЕ

- Стояли мы тогда у селения Ф., густо окаймленного ракитовыми кустами вдоль бесчисленных овражков. Накануне был получен приказ полковника: добыть "языка".
Я распорядился провести тщательную слежку за противником. Надо было выбрать место,
где удобнее всего схватить какого-нибудь фрица. Мы старались определить, в какое время и в каком направлении ходят немецкие посыльные и связисты; где пролегают тропинки, ведущие к походным кухням, куда гитлеровские солдаты водят лошадей на водопой, куда они ходят для рубки дров.
Темной ночью с двумя бойцами нашего взвода - Говоровым и Самохиньм - собрался я в поиск. Надо вам, конечно, сказать, что это за бойцы. Говоров - верзила с огромными кулачищами. Сила его непомерная. Сжатый его кулак похож на пудовую гирю. Самохин - парень с нежными темно-синими глазами. Гибкий, тонкий. Красивый парень. По росту и объему он - половина Говорова, но по ловкости, сноровке искусней своего друга. А вместе они - незаменимая пара для охоты за "языком".
Захватили мы гранаты, за голенище сунули по кинжалу, взяли автоматы и отправились.
Продвигались по овражкам; где шли пригнувшись, где ползли. К рассвету проникли в расположение немцев, в лесок, мысом врезающийся в степь. Пошли по нему, но потом остановились. Начало быстро светать. А до цели было еще далеко. Впереди расстилалась открытая степь. Идти по ней днем было невозможно. Мы спрятались на дне глубокого оврага, лежали неподвижно в тени кустов. Только меняли места, когда с движением солнца передвигалась и тень. Слышали отдаленный шум - стрекот мотоциклов, гудение автомашин.
Так пролежали до вечера, С темнотой тронулись снова в путь. Впереди шел Самохин. Он ступал осторожно, будто скрадывал глухаря. Ноги он поднимал как можно выше, чтобы не раздвигать ковыля, который сухо шелестел в ночи. За Самохиным след в след шел я. Замыкающим был Говоров. Так мы шли гуськом, часто залегали и слушали. Ночью звуки кажутся ближе, чем есть на самом деле. Через некоторое время впереди показался лесок. Теперь до цели нашей вылазки оставалось не более километра. Вскоре мы вошли в лес и стали двигаться быстрее, от дерева к дереву. Ушедший немного вперед Самохин изредка подавал сигнал, кричал куликом два раза: "Пить пойдем, пить пойдем!" Это значит - остановись, замри, есть что-то подозрительное.
Но вот мы наткнулись на препятствие - колючая проволока в два ряда кольев. Резать ее нечем. Да и нельзя - услышат немцы. Тогда мы подобрали пару толстых сучьев с развилкой. Они послужили нам распорками. Мы вставили их между проволокой и пролезли в образовавшееся отверстие. Я пролезал последним и вынул за собой распорки. Немецкий патруль при обходе ничего не должен был заметить.
Наконец мы добрались до цели своего путешествия. Это была тропинка, которая шла из села вдоль леса. Предварительной разведкой было установлено, что по этой тропе часто ходят немцы небольшими группами, а иногда и в одиночку.
Мы залегли в траве. Тропинка хорошо просматривалась в обе стороны. От травы распространялся приторно-сладкий запах. Очень, хотелось курить, но курить нельзя. У врага чутье волчье. По малейшему запаху и дымку он может обнаружить нашего брата. Тогда все твои труды пропали даром, и хорошо еще, если унесешь ноги.
Взошло солнце, освещая яркими лучами всю окрестность. За тропинкой начинался редкий перелесок за ним - опушка. А там, дальше, виднелись отдельные строения, искрилась на солнце вода в речке, слышался людской говор. Показался табунок стреноженных коней, которых вел на водопой немец с винтовкой. Страшась налета партизан, ни один фашист даже на несколько метров от околицы не отойдет не вооруженным.

Прощупывая взглядом каждое строение, мы увидели среди кустов у реки избу, из трубы которой шел дымок. Была ли это баня или кухня? Спустя несколько минут из избы солдат вынес ведра с помоями. Стало быть, там кухня. А если так, то разведка наша не ошиблась: по этой тропе немцы должны ходить на кормежку.
И действительно, около восьми часов по тропинке прошло несколько человек с котелками. Их было семь. Эти семеро вернулись назад спустя двадцать две минуты - так я точно установил по часам. Потом начали идти к кухне целые группы фашистов. Мы подсчитали: каждая группа обедала около тридцати минут.


Затем наступил перерыв. На тропинке не было видно ни одного человека. Около полудня началось опять движение. На этот раз первыми на тропинке показались четыре унтер-офицера: три из мото-мехчастей и один из отряда связи. За долгие месяцы службы в разведывателыном взводе мы научились быстро узнавать род немецких войск по цвету окантовок, погонов и петлиц. Когда гитлеровцы проходили мимо нас, можно было ясно разглядеть, что на первых трех унтер-офицерах окантовки, петлицы и погоны были розовые, а на четвертом - лимонно-желтые.
Я впился глазами в погоны. Посредине должна стоять цифра, указывающая номер полка. Но этого мне определить не удалось: с земли цифр не видно было, а приподняться нельзя - малейший шорох выдал бы нас.
К двум часам движение прекратилось. Все вокруг стало безмолвным и пустынным. Лишь около речки паслись лошади, охраняемые немцем с винтовкой. Немец ходил по бережку взад и вперед, потом сел к нам спиной. "Может, накроем?" шепнул мне Говоров.
Можно было, конечно, воспользоваться безлюдьем и захватить этого ротозея. Но я тут же отбросил эту мысль. Сторожил коней, несомненно, какой-нибудь обозник, а что стоит он как "язык"! Надо было выждать улов получше.
Тени удлинялись. В роще стало прохладно. Я посмотрел на часы: было четверть седьмого. Больше двенадцати часов мы уже пролежали у тропинки. Вы скажете: какие разведчики нерасторопные! Но в нашем деле терпение и выдержка - первое условие. Надо уметь ждать. А дождался - действуй быстро и решительно.
В семь часов, видно, начался у немцев ужин, и они опять заходили по тропе. Мы и решили именно теперь совершить нападение. После того, как прошли основные группы солдат, наступило некоторое затишье. Но оно нас не смутило. Мы уже знали точно, что вслед за ними последуют более старшие чины. Вот показались четыре человека. Потом прошло еще трое. Несколько минут тропинка оставалась пустой. И вдруг из-за поворота показались два немца. Один был рослый, плечистый, подстать Говорову, в форме унтер-офицера связи. Второй - старший ефрейтор, пехотинец: цвет окантовок, погонов и петлиц у него был белый. Связист, да еще унтер-офицер, представлял несомненную, ценность.
Мысль работала лихорадочно. Если напасть, то как долго продлится борьба? Не вернется ли после ужина ушедшая к кухне первая группа гитлеровцев? Быстро прикинула в уме: фашисты будут ужинать не менее двадцати пяти минут, а прошли они к кухне только четыре минуты назад. Значит, с этой стороны опасений пока нет. Опасность могла быть лишь слева - от тех, кто пойдет на ужин. Сколько их пойдет? Через сколько минут? Успеем ли мы закончить захват "языков"?
Принимать решение нужно было немедленно, - гитлеровцы приближались. Я наклонился к Самохину и шепотом приказал:
"Быстро продвинься влево на пятьдесят-семьдесят метров. Следи, не появится ли другая группа за этими двумя. Если никого не будет, прокричи коростелем, как только унтер-офицер и ефрейтор поравняются с нами. Если же увидишь, что за ними следуют несколько человек, заухай филином (на закате филины всегда кричат). А с одиночкой сам управишься".
Самохин скрылся в траве. Фашисты все приближались. Они шли не спеша, оживленно о чем-то беседуя. Я не отрывал взгляда от рослого немца. "Здоровый, дьявол, его задери!" Посмотрел на Говорова - справится ли тот с унтером? Схватка ведь должна быть короткой, немцы не должны успеть ни крикнуть, ни выстрелить. Быть может, в нашем распоряжении будет всего несколько секунд.


Вижу, Говоров также внимательно следит за унтер-офицером, как бы примеривается к нему. Он, конечно, без слов понимал, что только ему придется хватать эту добычу.
Когда немцы были всего в нескольких шагах от засады, по лесу пронесся двукратный крик коростеля. В тот же миг мы рванулись вперед. Наш бросок был так стремителен и внезапен, что немцы вначале ничего не поняли и оторопели. Но потом унтер-офицер отскочил на шаг назад и стал вытаскивать из кобуры револьвер. Говоров сделал прыжок в его сторону. И только немец наставил в него револьвер, как Говоров резко отклонился влево, чтобы предохранить себя от выстрела, и моментально проделал тот прием, в котором мы так часто тренируемся. Он схватал левой рукой кисть немца, а правой - ствол револьвера и рванул его вверх, заламывая кисть унтер-офицера назад. Немец не выдержал сильной боли и выпустил оружие, не успев сделать ни одного выстрела. При этом Говоров нанес ему сильный удар ногой по правой ноге и, продолжая выворачивать руку, повалил наземь.

Я разделался с ефрейтором сравнительно легко. Тот был не силен и очень напуган. Я воткнул ему в рот, как кляп, индивидуальный пакет, обмотал лицо бинтом, чтобы гитлеровец не выплюнул кляп. Затем связал ему ноги бечевкой и волоком оттащил с тропинки. Покончив с ним, я бросился Говорову на помощь. Ему приходилось туго. Всем своим грузным телом навалился он на гитлеровца, который отчаянно барахтался, стараясь освободиться. Одна рука Говорова была занята: он крепко прижал ладонь ко рту фашиста, чтобы тот не мог крикнуть. Разведчик действовал лишь одной рукой, стараясь скрутить правую руку унтер-офицера за спину. Левой рукой гитлеровец изо всей силы бил кулаком Говорова по лицу и голове.
Почти одновременно с двух сторон подбежали к ним я и Самохин. Через минуту связанный унтер-офицер лежал огромной тушей рядом с ефрейтором.

Теперь надо было возможно скорее вернуться к своим, пока немцы не подняли тревоги, обнаружив пропажу унтера и ефрейтора. Но тут возникла новая трудность: как увести пленных с собой? Они поняли, что мы взяли их в качестве "языков" и потому не собираемся прикончить. Бывает у разведчика такой поворот, что ему приходится оберегать фрица пуще своей жизни. Ты с ним цацкаешься, как с дитятей, чтобы доставить в целости в штаб, а у самого внутри все кипит, так бы и раздавил гадину, как мокрицу!
И вот наши пленники отказались идти. По глазам вижу - еще ехидничают, гады. Особенно упорствовал унтер. По выражению Говорова, лежал он, "что твой чурбан, который перекатывай, как хочешь". Ефрейтор был сговорчивее: очевидно, надеялся, что в плену его сговорчивость будет оценена. А унтер попался упрямый и все только хрипел от злости. Ну, не нести же его на руках!
Начали мы советоваться, как быть. Я замечаю, что во время нашего разговора у этого унтера будто взгляд осмысленный. Смотрит он и как бы вслушивается. У меня мелькнула догадка: "А что, если он по-русски немного разумеет? Тогда я его сейчас поймаю на удочку". Я подмигнул своим ребятам незаметно, вынимаю кинжал из-за голенища и говорю медленно, с расстановкой:
- "Хватит нам и одного. Придется унтера прирезать".
Он вдруг заворочался и начал сам подниматься. Понял, значит. Всю остальную дорогу его уговаривать не приходилось. И к утру мы были уже в нашем расположении.

Показания унтера и ефрейтора позволяла нашему командованию выяснить интересную подробность: немцы накапливали силы против нашего участка для контрудара.

ВО ВРАЖИЙ ШТАБ

Этот боевой эпизод лейтенант Мещеряков начал рассказывать издалека.
- Всякая наша операция требует тщательной подготовки. Нужно учесть все, с чем ты можешь встретиться во время поиска, особенно если идешь в пасть врага без предварительной разведки. А случается часто, что некогда такую разведку производить: "язык" нужен срочно. Бывает иногда так, что идешь в полную неизвестность, будто в черную бездну лезешь. Каждую минуту можешь натолкнуться на неожиданное препятствие, не знаешь точно, где тебя подстерегает опасность. В нашем деле без смекалки и находчивости пропадешь.
Работа наша подвижная. Поэтому в поиск мы не берем с собой ничего лишнего. Автомат, гранаты за пазуху, кинжал за голенище, ну, еще саперную лопаточку.
О маскировке также подумать надо. Сливаться с окружающей местностью - святое правило для разведчика. Зимой ты весь белым должен стать. А летом, как хамелеон: среди зелени - зеленым, а где-нибудь на пшеничном поле или среди песка - принять желтоватую окраску.
Вот мы однажды собрались спешно в поиск, без предварительной разведки. Дали нам задание: добыть двух штабных офицеров. "Язык" нужен был срочно и "подлиннее", как выражается полковник Журбенко. Нам уже понятно, что такое "подлиннее". Значит, бери не всякого, а с большим разбором.
Ну, отправились мы. Как обычно, с темнотой. До переднего края немецкой обороны нас сопровождало боевое охранение из десяти человек. Боевое охранение всегда надо иметь, когда идешь за "языком" без предварительной разведки и намереваешься проникнуть глубоко в оборону противника. Для чего нужно такое охранение, увидите из дальнейшего.
Ночь, помню, была лунная. Доползли мы до ветряка, который стоял на кургане. У ветряка похаживал немецкий часовой. Мы взяли вправо и обошли его. Проползли шагов, может, триста. Залегли, Я лежал, прижавшись к земле, держал перед собой охапку срезанного ковыля и рассматривал впереди лежащую местность. А луна светила ярко, степь серебрилась.
На нас были специальные гимнастерки и брюки, выкрашенные под цвет степного ковыля.
Постепенно глаз стал привыкать к такому освещению, и нам удалось заметить в глубине немецкого расположения ряд блиндажей и дзотов, наспех замаскированных охапками ковыля и кустарника. Колючки не было, - противник не успел ее поставить: до сегодняшнего утра наша часть сидела у него, как говорится, на плечах. Что ж, думаю, тем лучше: одним препятствием меньше. Туда, за линию блиндажей, мы и должны были пробраться. Не стану рассказывать, как мы ползли, хоронились и опять ползли. Долго это длилось. Постепенно оставались позади передовые линии немецких окопов, потом дзоты, блиндажи. Мы
их благополучно миновали. Стало ясно: раз немцы такое укрепленное место готовят, значит здесь их крупная часть обосновалась. И штаб где-то поблизости должен быть. Напасть на штаб мы и метили с самого начала: "языки" там длинные.
Двинулись дальше. Ползем по ковылю, как плывем. Разгребаем осторожно его руками, чтобы он не шуршал. Все время настороже держимся, потому что знаем - какая-нибудь немецкая каверза должна быть. И действительно, натолкнулись на эту каверзу. Среди ковыля приметил я колышки, воткнутые в землю. Подползаю ближе, и что же - на колышках подвешена проволока, а на ней "украшения": консервные банки, колокольчики. В иных местах проволока лежала прямо на земле, но была свернута в спираль. Стоило только коснуться ее ногой, как на постах у немцев раздался бы звон и лязг - сигнал тревоги.
"Пауки опутываются, - проворчал, Говоров. - Дурачков ловят".
Но дело это совсем не глупое, товарищи. Хорошо замаскированная, такая проволока, да если разведчики не имеют еще большого опыта, наверняка просигналит врагу. И тогда пиши пропало: весь поиск насмарку и сам спасайся, как можешь.
Остановились мы перед проволокой. Лежим. Резать ее нельзя, перескочить тоже опасно. При луне мелькнувший силуэт человека во весь рост далеко будет виден.
Как же выйти из этого положения? Надо найти какую-нибудь лазейку. Начал я осторожно продвигаться вдоль проволоки. Обнюхиваю ее, словно ищейка. И вот вижу: в одном месте, подвешенная на двух колышках, проволока поднимается немного над землей. Если прорыть здесь канавку, то человеку вполне можно пролезть.
Отстегнул я саперную лопаточку и начал рыть углубление. Работал осторожно, медленно, чтобы не зацепить лопатой проволоку. Когда углубление было сделано, мы, вминаясь в землю, проползли под проволокой. Вздохнули облегченно, огляделись. Несомненно, здесь должен быть какой-нибудь важный объект. Иначе немцы не стали бы опутывать это место проволокой. Кое-где можно было различить
возвышающиеся над землей горбы округлой формы: землянки!
И тут Самохин первый увидел...
Лейтенант замолчал, вынул из кармана кисет и трубку. Закурил. Затянувшись несколько раз и окутав себя дымом, продолжал:
- Самохин увидел над одной из землянок радиомачту. Вокруг мачты были воткнуты молоденькие тополя, которые ее маскировали. Стал я вглядываться, куда указывал Самохин:
а может, и не мачта, при лунном свете все обманчиво.
Говоров тоже рыщет глазами и вдруг тихонько толкает меня в бок, шепчет: "Антенна, товарищ лейтенант". И верно: в воздухе тянулась, тускло поблескивая при луне, проволока. Значит, радиомачта.
Подкрались мы еще ближе и обнаружили телефонные провода. Стало ясно: здесь расположился немецкий штаб. В одном блиндаже помещается полевая радиостанция. А в соседних должны размещаться офицеры, работники штаба.
Решили мы продвинуться еще глубже. И тут неожиданно взвилась осветительная ракета;. Отчего немцы забеспокоились - кто их знает! Нас, конечно, почуять они не могли. Видно, для проверки начали освещать местность, когда облако закрыло луну. Мы нырнули в ковыль, как в воду. Лежим, не дышим. А ракеты одна за другой лопаются в небе. Стало светло, как днем. Ощупали мы свои гранаты, автоматы на руку взяли. Хоть и были уверены, что не из-за нас шумиха поднялась, но в нашем деле надо быть всегда наготове.
Минут пять швыряли немцы в небо ракеты. Но вот лопнула последняя, рассыпалась, потухла. И стало вдруг очень темно. 'После такого яркого освещения лунный свет уж казался совсем тусклым. Мы воспользовались этим и быстро подвинулись еще ближе к блиндажам.
У одного блиндажа ходил часовой. Размеренно, четко: несколько шагов вперед, кругом - и столько же шагов назад. У других блиндажей и землянок часовых не было. Но раз охрана - значит штаб.
Я подаю знак Говорову: снимай часового. Говоров, конечно, понимает - чтобы при этом ни звука. Охота начинается.
Мы с Самохиным держим автоматы наготове, а Говоров ползет к часовому. Вы бы видели, как этот большой, грузный человек может неслышно и незаметно подкрадываться, будто вминаясь в самую землю! А часовой ходит и ходит. Слышно, как при поворотах кругом звякает его автомат.
Вдруг видим мы: как только часовой повернулся, за его спиной из ковыля вынырнула
фигура Говорова и с маху навалилась на немца. Зрелище, должен вам сказать, почти таинственное. В полной тишине, в ночи, при блеклом свете луны вдруг появляется гигантская тень, будто вставшая из-под земли, и беззвучно кидается на человека.
Прошел десяток секунд, не больше, а часовой уже лежал в ковыле бездыханным трупом. Говоров подошел ко входу в блиндаж. Мы сейчас же за ним. Самохину я приказал остаться для охраны и наблюдения, а сам с Говоровым вошел в темный провал блиндажа. Держа гранату наготове, я распахнул дощатую дверь. В просторной землянке на раскидных походных кроватях спали два офицера. Конечно, они тотчас же проснулись. Один из них сунул было руку под подушку, где лежал револьвер, но Говоров произнес глухо:
"А ну, зараэа, руки полож на колени!"
И было в этой фразе столько ненависти и силы, что немец, не поняв ни одного слова, уразумел их грозный смысл. Он быстро вскинул руки над головой. Второй офицер под дулом моего автомата сидел покорно. Погоны на его куртке были крученые, без номера. Я прямо возликовал: полковник! По красным окантовкам вижу - артиллерист. Поглядел на другого - обер-лейтенант, тоже артиллерист. На погоне цифра восемьдесят пять. Значит, восемьдесят пятый артиллерийский полк. Ладно. "Языки" длинные. Вдавили мы им в рот кляпы; морды, как полагается, обвязали бинтом, чтобы кляпы не выплюнули. Связали руки за спиной. Потом взяли мы папки с документами, сумки офицеров; в штабном столе нашел я карту, какие-то записи. А затем, легонько подталкивая "языков", вышли из блиндажа. Самохин стоял у входа, зорко ведя наблюдение. Но кругом было тихо. Мы двинулись в обратный путь.
Офицеры часто оглядывались - может, кто-нибудь появится из своих. Белки их взблескивали при лунном свете, когда они ворочали глазами. Тужились, чтобы вытолкнуть кляпы, но мы научились втыкать так, что даже без бинта их не выплюнешь.
Вдруг полковник, видно, опамятовался, понял все, что произошло, и уперся - ни шагу дальше. А сам рослый, крепкий. С таким просто не сладишь. Мы его сильным толчком в спину - ни с места. Ах, гадюка! Тут дорога каждая секунда, ведь мы в самом логове, как говорится, а он такую канитель разводит. Тогда Говоров взял его сзади за руки и крутнул их так, что плечи у полковника вздыбились к самой голове. Крутнул Говоров второй раз. А вы знаете, это верное средство. Самый сильный, выносливый человек не выдержит острой боли. И когда третий раз крутнул Говоров, полковник пошел. Вроде как смирился.
Так достигли мы проволоки с бубенчиками. Пришлось положить наших пленников на землю и связать им ноги. Потом начали мы их волоком осторожно протаскивать под проволокой. Обер-лейтенанта протащили ничего, без шума. Но, с полковником не тут-то было! Только он очутился под сигнальной проволокой, как извернулся, будто сазан на крючке, подкинул себя рывком вверх. И начался трезвон: заскрежетали консервные банки, зазвенели колокольцы. Тотчас же взвилась вверх осветительная ракета, за ней другая, третья... Заметили нас. Открылась стрельба. Десятка два немцев побежали к нам, на ходу пуская автоматные очереди. Надо было уходить, да поскорее.
Распутали мы пленным ноги, надели им петлей на связанные руки ремни и, пустив их вперед, побежали, держась за конец ремня. Пальба открылась сильная. Немцы стреляли не только в нас, но и в своих офицеров. Немцы хотели обязательно убить их, чтобы нам не достались "языки". Стало быть, пленники были важные и смогли бы много секретного рассказать. Мы это сразу поняли и старались всячески прикрыть захваченных фрицев от пуль. Никогда я не думал, что придется мне немца оберегать. Обидно даже! Но на войне и не такие странные вещи бывают. Главное - приказ доставить "языка". И не о фрице, конечно, думаешь - его шкуре грош цена, а о выполнении приказа, о нашем военном интересе.
Наши пленники увидели, что их берут на прицел вместе с нами, и наддали ходу. Почуяли, что им от своих пощады не ждать.
Но как ни быстро мы уходили, все ж немцы начали настигать нас. К тому же стрельба так участилась, что пришлось нам всем залечь. Вот тут-то и вступило в действие наше боевое охранение, которое провожало нас сначала в разведку. Заслышав выстрелы, боевое охранение поспешило нам навстречу. А когда мы залегли, наши бойцы прошли дальше вперед и вступили с немцами в жаркую перестрелку. Мы оказались уже как бы во втором эшелоне. И пока боевое охранение отвлекало на себя внимание противника, мы незаметно, ползком уходили все дальше и дальше. Полковник и обер-лейтенант ползли вместе с нами, будто домой спешили. Как теперь подумаешь об этом - смешно делается.
Когда мы были уже далеко, начало постепенно отходить и боевое охранение. Немцы постреляли еще, но преследовать не стали. Все равно своих им не догнать было.
Тем временем мы привели пленных в штаб. Ну и "языки" оказались! Они дали такие сведения, что вот видите...
И лейтенант Мещеряков показал на медаль, висевшую у него на груди.

НЕВИДИМОЕ ПРЕПЯТСТВИЕ

Этот эпизод мы передадим собственными словами, потому что Мещерякову не удалось досказать его - он был вызван к полковнику Журбенко, а рассказ продолжал Самохин.
Предварительная, разведка установила, что по шоссе, соединяющему два населенных пункта, часто проезжают вражеские связисты и почтальоны на мотоциклах. Шоссе в одном месте делало крутую петлю, огибая овраг, и шло здесь к лесу. Этот пункт и был избран для засады.
В поиск отправились Мещеряков, Самохин, производивший предварительную разведку, а вместо Говорова, который на предыдущей операция был ранен в руку, сибиряк Николай Тонких.
Разведчики ползком преодолели заболоченное поле потом круто повернули к югу, потому что с северной стороны, по данным Самохина, поле было минировано. Но самое трудное начиналось всего в нескольких десятках метров от шоссе. Здесь весь лесок, который прорезала шоссейная дорога, был устлан сухими, хрустящими ветками. Стоило ступить на них, как раздавался такой треск, что в тишине ночи он был слышен чуть ли не за полкилометра.
Но разведчики нашли способ бесшумно преодолеть этот коварный участок пути. Впереди пробирался Самохин. Он поднимал с земли каждую ветку и откладывал ее в сторону. За ним строго в след шел Тонких и сбрасывал с пути. случайно оставшиеся ветки. Так они прокладывали узкую тропу, по которой можно было бесшумно продвигаться вперед и столь же бесшумно вернуться из поиска. Лейтенант Мешеряков шел сзади и охранял своих товарищей, занятых этой необычной работой. Разведчики очень медленно продвигались вперед. Но полное безмолвие окружало их, ни одна ветка не хрустнула под ногами.
Чуть занимался рассвет, когда поисковая группа достигла места засады. Мещеряков, таясь за деревом, просматривал шоссе. Оно было пустынно. Лейтенант приказал Самохину переползти дорогу и укрепить на дереве на высоте одного метра, принесенную с собой стальную тонкую проволоку. Другой ее конец Тонких обмотал один раз вокруг дерева, как раз напротив первого. Этот конец не был закреплен, и потому, потащив за него, можно было быстро натянуть проволоку в воздухе поперек дороги. Но сейчас этого еще не требовалось. Наоборот, Мещеряков уложил проволоку аккуратно на земле и начал тщательно маскировать.
У канавы, тянувшейся вдоль шоссе, было много вязкой глины. Мещеряков вымазал глиной проволоку, чтобы она не блестела. Потом, уложив ее поперек дороги, обсыпал песком и пылью. Концы, поднимавшиеся вверх к деревьям, разведчики замаскировали сорванными ветками, воткнув их в землю.
Когда все было готово, Тонких залег в траве против Самохина и взял в руки свободный конец проволоки. Разведчики притаились и ждали.
На востоке все сильнее разгоралась заря. Внезапно, как гигантский сверкающий клинок, вырвался из-за розовеющих туч луч солнца. Разведчики залюбовались этой картиной. Вдруг Мещеряков подал знак рукой. Все насторожились. Послышался стрекот приближающегося мотоцикла. Он быстро нарастал. Видно, мотоциклист ехал с большой скоростью. Тонких весь напружился, готовясь в нужный момент натянуть проволоку.
Стрекот мотоцикла все усиливался. Эхо дробило его, и казалось, вся местность наполнилась учащенным стуком. Потом Тонких увидел мчавшуюся машину. Она вынырнула из-за поворота и неслась прямо посредине дороги. У разведчика напряглись мускулы всего тела, он затаил дыхание. Важно было уловить то мгновение - ни позже секундой, ни раньше! - когда мотоциклист будет на расстоянии около трех-четырех метров от незримой преграды. Тогда резким рывком нужно было натянуть проволоку.
Этот момент и наступил. Тонких рванул на себя проволоку. Немец с хода врезался в нее. Его отбросило назад, а мотоцикл, проскочив еще несколько метров, опрокинулся в канаву.
Мещеряков и Самохин бросились к немцу. Тот, оглушенный сильным ударом проволоки и падением, лежал недвижим. А вдруг он убился насмерть? Разведчики беспокойно переглянулись. Это был тот редкий случай, когда наш боец не желал смерти фашиста. Мещеряков приложил ухо к груди немца и радостно кивнул головой. Сердце зверя билось. Ну, теперь нечего было с ним церемониться. И когда мотоциклист очнулся, он был уже спутан веревками, а рот закрывала тугая повязка.
Мещеряков и Самохин оттащили немца в лесок. Тем временем Тонких отвел машину в густой кустарник, изрезал штыком шины, сломал ручки, управления.
Целый день лежали разведчики, таясь в кустах. С наступлением темноты двинулись в обратный путь. Как всегда, пришлось применить известное усилие, чтобы заставить "языка" итти. Немец артачился, упирался, но, как говорил Самохин, разведчики "приводили его к порядку кинжалом: подколешь чуток в мягкое место, немец дернется, как карась на сковородке, и идет".
Шли расчищенной тропкой среди сухих веток. Вели пленника по этой узкой полоске с такой осторожностью, будто над глубокой пропастью. Никак нельзя было допустить, чтобы немец сорвался в сторону.
Обратный путь прошел спокойно. Еще до рассвета разведчики вернулись в свою часть. В сумке мотоциклиста оказались важные оперативные документы.

ЗАПИСНАЯ КНИЖКА МЕЩЕРЯКОВА

Только Самохин успел закончить этот рассказ, как в мазанку вошел Мещеряков. Он был чем-то озабочен.
- Ну, товарищи, - сказал он: - нам предстоит важное дело. Собирайтесь! Пойдут Самохин, Говоров, Тонких, Соколов... Через час отправляемся.
На наш вопрос он только коротко ответил:
- Пойдем далеко, в глубокий поиск. Разведчики стали готовиться к выходу. Каждый надел на руку компас, Мещеряков взял слепую карту.
- Карту с обозначением населенных пунктов с собой не носим, - пояснил нам Самохин.- Пользуемся слепыми. Если такая карта попадет в руки противника, ничего он из нее не узнает.
Говоров раздавал всем стандартный запас пищи - сухари, корейку, сахар. Все с расчетом на четыре дня. Пища была выбрана самая питательная и в то же время самая концентрированная. Поэтому она не занимала много места. А в глубокой разведке это главное.
- Соколов, как у тебя с сапогами? - интересовался Мещеряков. - Не жмут сейчас?
- Нет, - отозвался разведчик. - На колодках сутки их держал, товарищ лейтенант.
Самохин в это время рассматривал маскировочные накидки, надевал их себе на голову и плечи.
Потом разведчики старательно проверили свои автоматы, пристегнули к поясу по гранате с каждой стороны, надели легкие ватники. За голенищами сапог виднелись рукоятки кинжалов.
Когда все были готовы, Мещеряков осмотрел каждого бойца, проверил, как пристегнуты гранаты, как подогнано снаряжение, не блестят ля пуговицы на гимнастерках...
- Не скрипят ли у кого сапоги, ребята? - спросил он.- Соколов, после колодок твои могут скрипеть... Попробуй-ка!
- Смазывал жиром, товарищ лейтенант, - сказал Соколов и прошелся несколько раз к двери и назад.
Нет, сапоги не скрипели.
- А теперь к столу! - приказал Мещеряков, раскладывая карту.
Началось обсуждение операции, которая была возложена на разведчиков полковником Журбенко.
Перед тем как разведчики собрались уходить, мы попросили у Мещерякова его записную книжку. Он дал ее неохотно.
- Да там ничего интересного. Записи отрывочные, для себя. Памятки разные... Но, видя нашу настойчивость, наконец уступил. Вынул из вещевого мешка клеенчатую тетрадку и протянул ее нам.
Через несколько минут разведчики уже выходили из мазанки. Все они были подтянуты, одеты легко, ничего лишнего, но каждый имел все необходимое для дальнего поиска.
Они быстро скрылись в темноте...
Вот они, страницы из записной книжки гвардии лейтенанта Мещерякова, заполненные его крупным твердым почерком. Приводим только некоторые записи:
"Уже восьмой месяц пошел, как я на фронте. Вчера был тридцать второй бой, в котором я участвовал. А за все время - лишь два легких ранения. Теперь я знаю, как надо воевать. Умею стрелять из винтовки, автомата, пулемета, метать гранаты. Могу при случае использовать трофейное оружие. Знаю хорошо рукопашные приемы. Замаскируюсь хоть на голом месте...
8 октября. Назначен командирам взвода разведчиков.
12 октября. Первый поиск. Привели "языка". Многому научили меня два бойца-уральца - Говоров и Самохин. Охотники сызмальства. Умеют ходить бесшумно, быстро, легко. Следопыты изумительные. На местности ориентируются без компаса и карты так, что диву даешься".
Измятые, иногда пожелтевшие листки тетради постепенно раскрывали перед нами весь сложный курс, который прошел лейтенант Мещеряков, овладевая искусством разведки и поиска. Все больше опыта и сноровки приобретал он, все шире становился круг боевых дел разведчиков. Чаще начали встречаться такие записи:
"Провести беседу с бойцами "Как определить по карте свое местоположение, как ходить по азимуту".
И дальше: "Умей читать следы", "Маскировка всегда у тебя под руками", "Что нужно брать в разведку", "Как обезоружить без выстрела врага".
Было ясно, что это - темы, на которые лейтенант Мещеряков проводил беседы и занятия с бойцами своего взвода. Без преувеличения можно сказать: в этой записной книжке был собран огромный материал, который при разработке составил бы ценнейшее пособие по разведке и захвату пленных.
Часто встречались и более пространные записи. Некоторые из них рассказывали о различных способах поимки "языка".
"Отыскать скрытное место, где проложен провод вражеского полевого телефона. Перерезать его и устроить вблизи засаду. Ждать, когда появится фашистский связист, чтобы исправить повреждение. Подойдет - хватай".
Через несколько страниц опять запись о полевом телефоне:
"Немцы догадываются, что перерыв провода делают наши разведчики. Стали посылать вместе со связистом сильную охрану. Надо делать по-другому. Перерезать провод, но не отходить от него, а все время то соединять его концы, то разъединять. У немцев в телефоне начнет циркать, будто провод перетерся и от раскачивания ветром то дает контакт, то нет. Немец и не думает, что это наша проделка. Высылает одного-двух связистов для проверки линии. Тут мы их и накрываем. На такую приманку за прошлую неделю словили уже троих",
А вот другая запись. Она была озаглавлена:
"Кукла вместо силков". Приводим ее полностью:
"Вышли мы втроем: Самохин, Говоров и я. Перед этим снарядили себе пятнистые маскировочные халаты. Самохин надел такой халат, лег на землю шагах в тридцати от нас - и пропал будто.
Наладив дело с маскировкой, поползли к немецким заграждениям. Улеглись у колючки. Тихо лежали: до сумерек. Развязали мешок, который нес Говоров. Вынули из него чучело. Кукла у нас была по всей форме - в шинели, со шлемом.
Привязали длинную бечеву к кукле. Тихонько подтащили ее к самой колючке и приставили так, будто храбрец этот режет проволоку. Отползли обратно подальше, держа конец бечевы в руках. Посмотрел я - и в самом деле показалось, что это красноармеец лежит около колючки. Подергал я бечеву, и "красноармеец" наш задвигался. Сейчас раздастся лязг ножниц. Стали мы дергать за веревочку. В сторону куклы ударила автоматная очередь.
Наш "красноармеец" замер, потом опять зашевелился. Снова затрещал немецкий автомат, к нему присоединились ручной пулемет и миномет.
Лежа в стороне, мы засекали огневые точки врага.
Но вот одна мина разорвалась рядом с куклой. Куклу подбросило вверх, затем она плашмя упала на землю. Стрельба сразу прекратилась. Прошло больше четверти часа. Мы, притаившись, ждали. Расчеты наши оправдались. К "убитому красноармейцу" быстро пробирался фриц. Очевидно, он имел задание обыскать убитого.
А с нашей стороны навстречу немцу пополз к кукле Говоров. В пятнистом халате уже через несколько шагов он исчез из виду. Говоров дополз до куклы первым и притаился в небольшой воронке.
Не успел фриц тронуть куклу, а Говоров уже всем телом навалился на него и, чтобы сразу обессилить, нанес кинжалом удар в правое плечо. Немцы сначала не поняли, почему ихний солдат ползет в нашу сторону. Это его Говоров тащил, как кулек. А когда немцы догадались, что здесь что-то неладное, и вновь открыли стрельбу, было уже поздно. Мы сволокли пленника в овраг и по нему добрались до своих позиций".
Перелистывая страницы этой замечательной записной, книжки, невольно дивишься, сколько разнообразных знаний и навыков приобрел в боевой школе искусный разведчик - охотник за "языком". Попалась нам и такая страница:
"Необходимо знать немецкие фразы (записаны русскими буквами):
Хальт! (Стой!)
Вафн хинлэгн! (Бросай оружие!)
Хэндэ хох! (Руки вверх!)
Эргип дих! (Сдавайся!)
Штиль! (Тихо!)
Рашер гээн! (Иди быстрее!)"
Список этих фраз, видимо, все время пополнялся, так как они были записаны в разное время то карандашом, то чернилами.
В конце тетради мы набрели на описание интересного случая, который Мещеряков озаглавил: "Заманивание".
"Добыть "языка" можно боем, заманить его. Тогда лучше действовать не двум-трем разведчикам, а всем взводом.
Пример. Враг засел в сильно укрепленном пункте. Все подступы заминированы, колючка в четыре и шесть колов. Проникнуть внутрь для захвата пленного невозможно. А полковник приказал - требуется немедленно. Нужен "язык" толковый.
На рассвете начали всем взводом поднимать шум с левого фланга. Полковник для внушительности дал два средних танка. Наша артиллерия провела хорошую подготовку, как перед настоящей атакой. Потом мы тронулись под прикрытием танков. Прошли в брешь, проделанную снарядами в колючке. Стали приближаться к немецким окопам. Тут враг открыл сразу жестокий огонь. Мы нарочно потоптались на месте, а потом начали отходить, будто не выдержали вражеского обстрела и отказались от атаки. Ободренные этим, немцы, видимо, решили нас уничтожить и пошли в контратаку. Мы быстро попятились, оставляя поле боя. Но по разработанному заранее плану, на фланги постепенно выдвигались наиболее опытные и сильные бойцы - Самохин, Говоров, Тонких, Соколов... В маскировочных халатах они незаметно залегли недалеко от колючки, как раз там, где протекал ручеек и возле него росло несколько кустов ракитника. Расположились они парами - двое на одной стороне ручейка, двое на другой. Интервал между ними - метров шестьдесят.
Остальные бойцы продолжали отходить. Я улучил момент и подбежал к Говорову и Самохину. Указал им немецкого офицера. Он размахивал револьвером, пропуская своих солдат вперед, а сам потом пошел сзади. Я приказал нашим разведчикам ничем не выдавать себя, пропустить немецких солдат мимо, а когда подойдет офицер, то схватить его и незаметно, в пылу боя, увести с собой.
Ту же задачу я поставил и другой паре охотников: "Действуйте не торопясь. Если надо, подраньте ему ногу: пусть офицер свалится."
А бой идет жаркий. Наши бойцы взъярились крепко. Им бы не отступать, а вперед идти. Но все же отходят, знают дисциплину и к чему дело идет: отступать, заманивая противника все глубже и глубже. Я все время выискивал немецкого офицера. Наступил решающий момент. Офицер залег около ручья для наблюдения за полем боя. Потом поднялся, быстро переполз дальше и все по ручью. Но все же это было далеко от моих бойцов.
Тут представилась любопытная картина. Вижу, поднимается куст ракитника, движется вперед метров пять-шесть и опять остается неподвижным. Внимание офицера от этого куста отвлекает автоматная очередь. Я после узнал, что пускал ее Самохин. Стрелял он поверх головы офицера. Офицер стал отстреливаться. Началась дуэль. А куст все ближе и ближе к офицеру с тыла. И вдруг взметнулся зеленый халат, как будто поднялся в воздух, и рывком упал на офицера, накрыв его всего. Это был Говоров.
Немцы так и не заметили, как пропал их офицер. А когда он был уже доставлен в наши окопы, то бойцы быстрым рывком оторвались от контратакующих гитлеровцев и окончательно вышли из боя. Вслед за тем наши артиллеристы и пулеметчики стукнули как следует зарвавшихся немцев. Те побежали, оставляя много трупов. Вероятно, среди них они и считали потом своего офицера. А он сидел в штабе полковника Журбенко и после короткого внушения рассказывал все, что знал".
На этом заканчивались записи в клеенчатой тетради лейтенанта Мещерякова"

ГЛУБОКИЙ ПОИСК

Прошло четыре дня, а поисковая группа Мещерякова все еще не возвращалась. Уже дважды в условленный час ночью высылал полковник Журбенко роту лейтенанта Свиридова на вылазку к переднему краю вражеской обороны. Лейтенант Свиридов завязывал с немцами оживленную перестрелку, которая должна была отвлекать внимание противника от того пункта, где Мещеряков наметил перейти обратно линию фронта. Но охотники за "языком" не появлялись. Прошли еще сутки, Опять лейтенант Свиридов водил роту на
вылазку и опять безрезультатно. Беспокойство за судьбу разведчиков усилилось. Многим уже казалось, что погибли их боевые товарищи. Не услышат они больше ни густого баса Говорова, не увидят ловкого, всегда подтянутого, веселого Самохина, никогда не узнают, как погиб их любимый лейтенант Мещеряков.
Но полковник Журбенко приказал и на шестые сутки отвлекающей группе лейтенанта Свиридова произвести вылазку. Бой разгорелся жаркий. .Наши бойцы с неуемной яростью кидались на врага, уничтожали его огневые точки, желая, казалось, отомстить за гибель разведчиков. Вдруг при вспышках разрывов охранение на правом фланге роты Свиридова заметило несколько силуэтов, которые короткими перебежками, залегая то и дело в траве, двигались в нашу сторону.
Через несколько минут перед Свиридовым предстал Мещеряков с товарищами. Они вели перед собой низкорослого широкоплечего немца с коротко подстриженными усиками. Был он в форме майора отрядов связи.
Мы встретили Мещерякова на докладе у полковника Журбенко. Разведчик похудел, глаза его запали, обтянутые дубленой кожей скулы еще более заострились. Видно было по всему - тяжело пришлось разведчикам.
Из доклада Мещерякова мы узнали все подробности глубокого поиска.
К ночи разведчики вышли к линии фронта и залегли невдалеке от места, где они должны были просочиться в тыл противника. Через некоторое время группа защиты под командованием лейтенанта Свиридова километрах в двух от этого места завязала демонстративный бой.
Тогда Мещеряков приказал двигаться. Вначале, полусогнувшись, они быстро перебегали среди высокого ковыля, останавливались, двигались опять. Все глуше и глуше доносились до разведчиков раскаты боя, - бой оставался уже позади. Значит, линия фронта преодолена, поисковая группа проникла в тыл врага.
По пути пришлось пересечь обширную совершенно гладкую местность. Далеко за горизонтом маячил лес. До него можно было передвигаться только ползком. Отталкиваясь локтями и коленями, разведчики брали каждый десяток метров с большим трудом. Локти начинали нестерпимо болеть, саднило колени, ныла шея от напряженного положения головы. Хотя ночь была прохладной, вскоре густая испарина покрыла все тело, пропитала одежду. Хотелось пить. Но группа все двигалась и двигалась за своим неутомимым лейтенантом. Только благодари хорошей тренировке в переползании смогли разведчики выдержать это тяжелое испытание. Последние метры ползли, напрягая все силы. И взяли их, как с боем.
Когда взошло солнце, разведчики уже отдыхали в лесу. Самохин нес сторожевую службу. Потом он лег, - его сменил Соколов.
После сна закусили корейкой и сухарями. Сделали несколько глотков воды из фляг. Потом опять легли. И снова все уснули, кроме часового. Набирались сил для дальнейшего похода.
После полудня снялись с бивака и принялись тщательно обследовать лес.
В лесу было тихо. Солнце падало сквозь густую крону деревьев живыми колеблющимися пятнами. Впереди, на расстоянии приблизительно пятидесяти метров, шел Мещеряков. За ним гуськом четыре разведчика. Внезапно лейтенант остановился, поднял вверх правую руку. По этому сигналу остальные также замерли на месте. На ветках был подвешен телефонный провод. Стало быть, недалеко располагалась какая-то вражеская часть. Возможно, где-нибудь рядом находится ее охранение. Разведчики повысили осторожность. Лесные дорожки начали преодолевать или ползком или стремительной перебежкой от дерева к дереву.
На одной тропинке нашли окурок папиросы с иностранным клеймом на мундштуке. Бумага не успела даже пожелтеть. Значит, немец проходил недавно. Попалось на глаза также металлическое колечко от офицерского ремня. Все эти находки говорили еще и о том, что лес скоро кончится, потому что в глубокую лесную чащу фашисты заходить избегают, боясь партизан.
И действительно, вскоре лес начал редеть, появились просветы, воздух стал свежее. Деревья вдруг раздвинулись, и перед разведчиками открылась степная даль.
Недалеко от леса проходила большая проселочная дорога. Она была в выбоинах и ухабах, но хорошо укатана. По ней шло усиленное движение вражеских автомашин, повозок, мотоциклов. Вот из-за изгиба леса появилась большая грузовая машина. За ней вторая, третья... Все наглухо закрытые брезентом, натянутым на каркасе. Трудно было установить,
чем нагружены машины. Разведчики подсчитывали их количество. Но Мещеряков заметил, что машины на ухабах замедляли ход, иные почти останавливались и с величайшей осторожностью переваливали через выбоину. "Боеприпасы", решил Мещеряков и сделал отметку в блокноте.
Через короткий промежуток показались новые машины. Они тоже были крытые, но позади одна пола брезента у них была отогнута. В машинах сидели немецкие солдаты. Можно было даже приблизительно определить, сколько их в каждой машине. Когда вся колонна проехала, Мещеряков записал: "22 машины прошли с пехотой по направлению север - северо-восток. Груженых - очевидно боеприпасами - 31 машина".
Проходили и пехотные части. Шли танки, самокатные орудия. То и дело шныряли мотоциклисты. Нечего было и думать о захвате "языка" на этой оживленной дороге.
Разведчики вновь углубились в лес и пошли в другом направлении. Шли целый день, заночевали в лесу, устроив простейший шалаш из веток. На другой день преодолели еще большой участок пересеченной местности. Постепенно местность становилась все более сырой, и чем дальше шли разведчики, тем заболоченней делалась земля. Появились мелкие ручейки. Мещеряков понял: где-то вблизи река. Он выслал вперед Самохина. Тот вскоре вернулся и доложил, что на расстояния меньше километра ручейки вливаются в реку, которую пересекает какая-то другая проселочная дорога, более узкая. Самохин видел, как возле моста стояло несколько вражеских машин, и шоферы ведрами таскали из реки воду и наполняли радиаторы. Это место для наблюдения за врагом и для захвата "языка" Самохин считал очень удобным.
К вечеру вся поисковая группа расположилась в густых зарослях возле моста. Движение по этой дороге было сравнительно редким. Дорога подолгу оставалась пустой. Заходящее солнце уже бросало последние красноватые лучи на верхушки деревьев, когда вдалеке затарахтел небольшой штабной автомобильчик. Он быстро приближался, поднимая пыль. У моста шофер резко затормозил. Он вышел из автомобиля и побежал к реке с ведерком. В машине остался сидеть пассажир. Мещеряков впился в него глазами и разглядел - майор отрядов связи: цвет окантовок, погонов
и петлиц был лимонно-желтый, погоны крученые.
Это был поистине удачный случай. Мещеряков мигнул Говорову, и разведчик бесшумно пополз к шоферу. Когда немец, зачерпнув в ведерко воды, сам улегся плашмя и начал жадно пить воду, тяжелая рука погрузила его голову. Послышалось хриплое бульканье, потом все затихло, - фриц захлебнулся в русской речке.
Майор сидел в машине, курил папиросу, что-то насвистывал. Но шофера все не было. Офицеру это прискучило, и он раздраженно крикнул:
- Шмидтгофф!..
Никто не отозвался. Немец крикнул второй раз. И вдруг перед ним вырос вовсе не шофер Шмидтгофф, а лейтенант Мещеряков, уставивший дуло своего автомата в грудь майора.
- Хэндэ хох! - сказал очень тихо Мещеряков.
Несмотря на дурное произношение этих слов, майор прекрасно их понял и поднял руки вверх.
- Раус аус дэм вагн! - скомандовал лейтенант, и немец покорно вылез из машины.
Разведчики торопились. Быстро "упаковали" немца. Потом подвели машину к берегу и столкнули ее в реку. Спустя несколько секунд разошлись круги на поверхности, и водяная глубь поглотила все следы происшествия. Труп шофера с подвязанными камнями последовал туда же.
Надо было трогаться в обратный путь. Мещеряков вынул из сумки карту. Характерное пересечение реки и дороги позволило ему без труда установить местонахождение поисковой группы. С помощью компаса он правильно ориентировал карту и наметил кратчайший путь, по которому можно было вернуться в расположение своей части. Они отошли от своих на расстояние свыше тридцати километров. Для путешествия в тылу врага это очень много. Мещеряков разбил весь маршрут на отдельные прямые отрезки, определил для каждого азимут. Затем вся группа вместе с пленным скрылась в лесной чаще. Шли по азимутам. Мещеряков часто сверял, не сбились ли они с нужного направления.
Обратный путь занял также более суток. Пришлось все время прятаться и итти с большой осторожностью, преимущественно ночью. По дороге кормили пленного. Вначале он было отказывался, но потом не выдержал голода и с жадностью накинулся на корейку. Пока он ел, над ним стоял Говоров с кинжалом. Ведь кляп пришлось вынуть изо рта немца, и тот мог воспользоваться этим - заорать. Не в пример другим пленным, майор шел сам, без всяких вывертов.
Наконец достигли того самого поля, которое они с таким трудом переползли в первую ночь своего поиска. Пленный, как будто невзначай, но уже слишком зорко и внимательно обозревал местность.
- Говоров, - приказал Мещеряков, - завяжи фрицу глаза. Зачем ему знать, по какой дороге мы ходим.
Говоров надел на голову майора мешок. Тогда немец начал валять дурака, артачиться. То он симулировал вывих ноги, немилосердно хромая, то вдруг знаками старался объяснить, что у него кружится голова и он не может двигаться вслепую. Разведчики были вынуждены применить к нему некоторые методы "принудительного воспитания", как они называли, и немец перестал играть комедию.
За ночь преодолеть открытое поле не удалось. С наступлением утра пришлось залечь и целый день недвижимо находиться под палящими лучами солнца. Съестные припасы вышли еще накануне. Страшно мучила жажда. Хоть немного утолить ее помогли несколько кусочков случайно сохранившегося сахара. Каждую минуту можно было ждать появления врага. Пленного связали и бессменно дежурили возле него, чтобы он не сделал ни одного лишнего движения. Ночь встретили, как спасительницу.
Остановившись перед последним броском через линию фронта, разведчики услышали гул боя. Он разыгрывался у них справа. Это было величайшей радостью. Значит, свои не забыли о них, и в условленный час группа защиты лейтенанта Свиридова отвлекала внимание противника от того места, где разведчики должны были совершить обратный переход через линию фронта. Это чувство веры в поддержку своих придало Мещерякову и его бойцам необходимые силы, чтобы сделать еще, один, последний смелый шаг.
И вот теперь лейтенант Мещеряков сидел перед полковником Журбенко и делал ему подробный доклад о глубоком поиске. Когда он закончил, полковник протянул Мещерякову руку и сказал:
- Спасибо, дорогой Андрей Михайлович. А теперь идите-ка спать.
Слегка пошатываясь от усталости, разведчик вышел из землянки.
- Введите пленного, - приказал полковник адъютанту.
Начинался допрос "языка"...